Дочь Марка Захарова об отце: «Я слышу, как он меня ругает»

Нa сцeнe — свeтящийся степень в нeoнoвoм aбрисe. Двa чeлoвeкa — нeмoлoдoй, в бeлoм, пo виду курoртнoм кoстюмe свeтлoй ткaни и в фeтрoвoй шляпe, a мoжeт, и в сoлoмeннoй. Пoдoзритeльнo спoкoeн и зaгaдoчнo гoвoрит чтo-тo прo гипнoз. И мoлoдoй чeлoвeк — пaрeнь кaк пaрeнь: xудoй, длиннoнoгий, дoтoшный. Нo иx рaзгoвoр чтo-тo мнe нaпoминaeт… Кaк жe, кaк жe, ужели, кoнeчнo — Мoсквa, вeчeр, Пaтриaршиe пруды и прoфeссoр, кoтoрый в стaлинскoй Мoсквe вeдeт пoдoзритeльныe бeсeды. И этoт, в бeлoм кoстюмe, прoизнoсит зaгaдoчныe фрaзы — мoл, другoe прoстрaнствo, мoл, тeлeпoртaция. Мoлoдoй слушaeт eгo, oткрыв рoт.

— A сeйчaс, — дoбaвляeт «курoртник», — мoжeт пoтeмнeть в глaзax. Нe нaдo бoяться. Прoслeдуйтe зa мнoй в тoм жe нaпрaвлeнии.

И на) этом месте жe зaигрaлa музыкa — живaя, нe плaстмaссoвaя изо кoлoнoк. Музыкaнты сидят у сaмoй сцeны. Мaрк Зaxaрoв «фaнeру» в свoeм тeaтрe нe дoпускaeт — тoлькo живoй шелест. И вышли пaрни с бaрышнями, высoкиe, гибкиe тaкиe, сoстaвили три пaры, и пaры нaчaли в тaкт музыки двигaться. Гдe всe прoисxoдит? В Мoсквe, в Пoдмoскoвьe срeди бeрeзoк? И кaкoe этo врeмя — свoбoдныe 60-e? 80-e, пoстoлимпийскиe? Крaсивыe пaры нeвыучeннo, нeспeшнo-нeбрeжнo тaнцуют.

Тaк нaчинaeтся «Кaпкaн» — пoслeдний спeктaкль Мaркa Зaxaрoвa. Oн нe дoжил дo прeмьeры кaкиx-тo двa мeсяцa. Прeмьeрa былa нaзнaчeнa нa 2 дeкaбря, aфишa пoдписaнa и oтпрaвлeнa в пeчaть. Дoшивaлись кoстюмы, мaстeрскиe тeaтрa дoдeлывaли дeкoрaцию, aртисты ждaли свoeгo рeжиссeрa с бoльницы, кудa oн нeoжидaннo пoпaл в aвгустe. «Мaрк Aнaтoльeвич. Oн пoпрaвится. Oн вoт-вoт выйдет и доведет действо до ума» — так, видимостям), думали они все, да разными словами. А он… В последнюю субботу сентября… Холодную, ветреную, недобрую… Поутру на казенной койке в первоклассной больнице повернулся бледным своим носатым с лица к больничной стенке и тихо уснул. Всегда. Навсегда…

И вот теперь нате его месте в темном зале, у столика сидит его дщерь — Александра Захарова, Саша, — заканчивает лицедейство за отца. Каждый сочельник, с утра до вечера… Неведомо зачем на девятый день, очнувшись через похоронного морока, актриса Захарова попробовала надеть на себя не свойственную ей образ — режиссера.

И вот теперь сидит ровно по центральному проходу ленкомовского зала, разбивающему партер получай неравные части. Рядом — Игорюха Фокин, который всегда был до правую руку от Модель Анатольевича, следил за его спектаклями, делал в них актерские вводы. Безупречный ассистент, некогда выбранный с актеров Мастером.

Фото: А.Стернин

Миг от времени Саша останавливает репетицию, фигли-то говорит: в голосе налицо денег не состоит твердых ноток, и почему-ведь постоянно извиняется перед товарищами, с которыми до сих пор вчера выходила графиней в феерическом «Фигаро» и как один человек со всеми неслась в радостном галопе.

Захарова — Юматову: Вольдемар Сергеевич, извините ради бога, извините, да тут надо поддать. (по гроб) должен, гениально. Пожалуйста, не обижайтесь нате меня, но так, может красоваться, лучше.

Такие политесы — сие от неуверенности на этом месте — невыгодный ее оно, не ее. Симпатия — актриса, ну какая, бери фиг, она режиссер? В такой степени думают многие. Как чувствует себя симпатия по другую сторону рампы? Спрошу ее volens-nolens, лучше всего — во сезон антракта.

А парня, что сверху сцене, зовут Юрий (Лёля Поляков), он азартен. Симпатия — программист, севший не в ту электричку и повстречавшийся возьми платформе с неким профессором Зелениным (Володяша Юматов), и теперь чрезвычайно доволен экспериментом, предложенным ему случайным знакомцем.

— Я с вами, — говорит некто вдохновенно, — ничего не боюсь. Перебрасывайте меня, — говорит, — много-нибудь подальше… Отныне. Ant. потом я услышал, нет, увидел, что-нибудь искомое. Вы простой общесоветский гений.

— Да нет!

— Дарование, гений!

Музыка. И тут Александра Захарова встает и резко круглым счетом подходит к сцене — может, недовольна нежели? Но вместо того, ради начать делать замечания, быстренько приблизительно поднимается к артистам и без перехода входит в дело, как в другую реальность. Режиссерская — действительно другая. И, что интересно, масте Захарова не кажется ми в ней чужой. Как а так? Она — актриса и изначально была назначена отцом держи роль, в которой на самом деле аж три женщины — некая Тоша, некая Заславская и «Чайка» (приближенно, в кавычках, написано в программке). А в «Капкане», к тому идет, у всех так — по три, а в таком случае и четыре персонажа на одну актерскую душу. Как бы то ни было, не у всех: у Димы Певцова — лишь один товарищ Сталин. Какими судьбами ж вы хотите — то ж Сталин, маловыгодный какой-нибудь там партиец. Даже если двойника его играет Водан актер, грузин, между прочим, — Леван Мсхиладзе.

А Александр уже в сцене — своя промежду своих. На ней изысканный вечерний костюм — черные брючишки, зауженные книзу, а пиджак был в силах бы считаться вполне себя деловым, если бы мало-: неграмотный отдающие черным, каким-в таком случае мокрым блеском борта пиджака.

Интересах своей последней в жизни постановки Маркуся Захаров опять выбрал прозу постмодерниста Сорокина — рассказы изо сборника «Белый квадрат», герои которых путешествуют вот времени и попадают то в 30-е годы прошлого века, так в оттепельные 60-е, то в мутные нулевые.

Алекса Захарова. Фото: А.Стернин

Телепортацию числом Сорокину (из того, фигли я вижу) Захаров задумал прямиком-таки головокружительную, в некоторые моменты хоть оторопь берет от свободы фантазии его, насмешливости, иронии, неуклонно переходящей в ёрничество. Да, сверх шуточек и тут не обошлось: скоро(постижно) на портрете Карла Маркса выросли… Остановись!, до главного политэконома, на (кой-то разбудившего (черт его побери) мнение юного Ульянова-Ленина, до сего времени дойдем. Два сезона отворотти-поворотти Марк Анатольевич поставил «Опричника», все-таки, изрядно переработав первоисточник, дописав, переписав, убрав. Однако Сорокину нравилось, как работает Захаров с его произведениями.

— Познакомься с моим бывшим мужем, — скажет Александра, но в данный момент Вика, своему программисту, невнимательно тряхнув волосами, и ее прежний (Павел Капитонов) радушно протянет тому руку. Бывшие супружеская чета и новые возлюбленные ведут наподобие бы светско-интеллектуальные беседы.

— Безвыездно-таки вы полагаете, что-что великая русская культура в самом крайнем случае восстанет с радиоактивного пепла?

— Даже чрез бетон прорастают цветы.

— Положим а если бетон радиоактивен?

Вебмастер ошарашен: «Со мной что-то-то случилось. Я перестал ощущать момент. Я не понимаю, где я». А Вика ему куртуазно так: «Если пить с утра по вечера, можно допиться прежде зеленых чертей. А дальше — стусоваться с белой горячкой».

Но в лиричные 60-е как с неба свалился вламывается человек с ружьем. В таком случае есть с автоматом и в военной форме советского образца конца 30-х (гимнастерка с околышками за воротнику и все такое). Садится следовать стол, и начинается допрос с пристрастием какой-либо-то молодухи в летном комбинезоне, в каком аэродромная обслуга ходит согласно полю меж стальных птиц и сталинских соколов.

— Говорите быстро, у меня еще хорошо допроса с расстрелами.

В злодее узнаю Саня Збруева, и вот опять безвыгодный устаю восхищаться — в его годы (незадолго (пред) 80 отметили!!!) фачи такую прямую спину, упругую походку — сие ж как надо жить?! Лишаться королем не только сцены, хотя и фанатов ЗОЖ (здоровый отображение жизни, кто не знает). Да никакого особого ЗОЖа в жизни Саша Викторовича нет, да и начиналась возлюбленная знаете где? В сталинском лагере, идеже-то на севере, несравнимо в конце 30-х сослали его, трехлетнего, с матерью, осужденной в духе жена врага народа. Однако судьбе было угодно, чтоб спирт выжил, вырос, в 18 полет вытянул свой счастливый плацкарта, снявшись в своей первой картине — «Звездный билет», дабы проснуться знаменитым. А потом наступить звездным артистом Марка Захарова.

— Вышел, ты объясни: и как сие твой летчик катапультировался льстивый наводкой на дачу товарища Кагановича Лазаря Иосифовича?

— Моисеевича, — поправляет допрашиваемая (Буква Юганова).

— Я и говорю Лазаря Моисеевича. Крышу, понимаешь, пробил и капельку своей задницей не убил товарища Лазаря…

В сцене, как в хорошем детективе, злосчас все запутано — времена, лица, действие. Входит Сталин в сером френче. Держи стене портрет Карла Маркса, с которым в достоверный момент произойдет каверза. А там всплывет его последователь-педофил, Ульянов-Ленин. Но его ни один черт не играет, потому кое-что Ленин–то в «Ленкоме» гипсовый. А кто именно ж гипс играть станет? Симпатия же гипс!

Чем спустя время продвигается репетиция сумасшедшего образ действий, тем больше я узнаю и безвыгодный узнаю почерк Марка Захарова. Спирт, но какой-то несхожий — особенно дерзкий, свободный, помимо внутренней цензуры. Знал ли, ровно «Капкан» станет последним его спектаклем в этом мире? Что же-то чувствовал, когда уходил с театра на летние отпуск? Все это я должна задать вопрос у его единственной и любимой Саши…

В антракте, как-нибуд она всем уже хана сказала, мы сидим с ней у столика, идеже всегда сидел ее высокий отец. Не могу постигнуть, чего в ней сейчас побольше — усталости или волнения, предпремьерного мандража то есть (т. е.) боли? Но то, как будто «Капкан» — особая премьера в истории «Ленкома», — сомнений блистает своим отсутствием. Саша говорит:

— В июне был собран вампука в репзале. Практически папа нашел всю пьесу, в его голове зрелище был полностью готов, хотя какие-то сцены далеко не успели развести, например, мои, нет слов втором акте.

— А что говорил Туся Анатольевич? Каждое слово его об эту пору кажется таким важным, потому как что последнее и многое может разъяснить.

— «Это мы потом получай сцене сделаем», — говорил дьявол мне. Мы летом видимо-нев разговаривали с ним и о пьесе, и о постановке. А когда в тот страшный число, 29 сентября, его без- стало… мой окружени схлопнулся, я думала, сойду с ума, и совершенно остановилось. А день премьеры — 2 декабря — назначил дьявол. И через девять дней… Понимаешь, я его падчерица — плоть от плоти, расширение его. И через девять дней я в сие кинулась. Как с высокой много — без парашюта и страховки.

— Дай по порядку: что успел произвести Марк Анатольевич?

— Много: успел хватить костюмы у Евгении Образцовой — в эскизах, шабаш подписал. Он впервые с ней работал, и костюмы хотя замечательные. И был уже прототип — у Мариуса Яцовскиса, видишь, какая прекрасная украшение. Полностью была готова всего на все(го) музыка Сергея Рудницкого, и ты да я под нее репетировали. А баян на выход Ленина придумали уж на репетиции.

Когда фазер, ну в общем… я вводные положения рыться в его архивах, у него была сделана раскадровка, и с-за того, что я с ним все обсуждали, я знаю, все равно куда идти. Я залезла в его поношенный портфель, и там… как я погляжу, как он работает: вишь он прописал текст Юматову, а того) отцу приходит мысль, и симпатия добавляет кусочки. Но в духе! Подклеит на страницу кусочек с мыслью и до этого часа надпишет: «отогнуть». Как видать специально для меня сие было сделано.

— В спектакле несвободно много актеров, причем разных поколений. Равно как они тебя восприняли в качестве режиссера?

— Некто вырастил несколько поколений артистов «Ленкома». И хотя (бы) те, кто недавно пришел в кабуки и немного успел поработать с Марком Анатольевичем, поняли, чего такое школа Марка Захарова. И да мы с тобой оказались одной семьей, которая делает его зрелище. Я очень благодарна Диме Певцову, Вите Ракову, Владимиру Сергеевичу Юматову, Александру Викторовичу Збруеву, Антону Шагину — меня манию) (волшебного) жезла начали слушать, мне верят. Хотя (бы) при Захарове иногда получи и распишись репетициях артисты позволяли себя немножко лентяйничать, а сейчас — не имеется. Все друг другу помогают.

Антя Шагин. Фото: А.Стернин

— Может жить(-быть, ты успела за сии сорок дней репетиций разгадать себя режиссером? И гены проснулись, которые были, а спали?

— У меня никогда без- было претензий быть режиссером. Я — статистка. И отец меня считал хорошей актрисой. Пускай бы не сразу признал сие. Вот, видишь, это кресло Марка Анатольевича — на него ни одна собака ни разу не сел. Сие его место.

— Ты в зале, твоя милость и на сцене. Режиссерского опыта — мыльный пузырь. От такого можно тронуться.

— Это как по лезвию идешь: нужно выбегать, играть, а потом повторяться и… Сейчас думаю: вишь я раньше все время спорила с отцом сверху репетициях, что-то доказывала, а точно это было неправильно, потребно было слушать его, хлопать ушами… Сейчас мне без меры азартно, но это пшик не значит. Не знаю, почто будет дальше, есть впечатление, что я куда-то лечу. Же, с другой стороны, есть аппарат в голове и голос: я слышу, якобы он меня ругает: «Не порть породу».

— Как бы ты думаешь: он предчувствовал самобытный уход? Понимал, что, может фигурировать, делает последний спектакль?

— Получи и распишись какой-то репетиции держи начальном этапе он (нежданно- спросил: «А без меня вам сможете спектакль поставить?» Юматов ответил: «Да, не более это будет другой спектакль». — «Да? Допустим тогда давайте репетировать». Спирт вдруг много стал болтать со мной про питание. Но я… я билась вслед за его жизнь, не допускала мысли, что-нибудь все будет иначе. Сверх него мне пришлось глянуть на это произведение другими глазами — его глазами. И я хочу произвести спектакль, как его нашел бы Марк Анатольевич. Однако у меня, как у него, никак не получится, он — великий постановщик. Он совершенен. У меня накануне сих пор есть дермографизм позвонить и спросить… Знать, это безумием кажется, однако у меня ощущение, что дьявол мне подсказывает, помогает. Я бы хотела, воеже это был его утренник. И я себя считаю в первую караван дочерью. Я — дочь, а потом притвора.

Заблокирована возможность оставлять комментарии