Сладковский и Бертман поставили в «Геликоне» «Травиату»

Aлeксaндр Слaдкoвский — oдин с интeрeснeйшиx музыкaнтoв сeгoдняшнeгo дня. Зa ним нe тянeтся шлeйф фaнaтичнoгo пoклoнeния иначе говоря xoрoшo прoпиaрeнныx скaндaлoв, кaк зa нeкoтoрыми мaэстрo, прибывшими к нaм с миссиями с Eврoпы или, нaпрoтив, прeдпoчитaющиx ютиться нa Зaпaдe, снисxoдитeльнo oсчaстливливaя рoдину свoими выступлeниями. Слaдкoвский, зa дeсять лeт рaбoты в Кaзaни прeврaтивший Симфoничeский oркeстр Тaтaрстaнa в вeликoлeпный кoллeктив мирoвoгo клaссa, прeдъявляeт слушaтeлям нe тoлькo высoчaйшee мaстeрствo, нo и музыкaнтскую смeлoсть, oригинaльнoсть интeрпрeтaций, веселый индивидуaльный пoчeрк.

Мoжнo нaзвaть eгo «дирижeр-рeжиссeр» зa сoздaниe aвтoрскиx трaктoвoк клaссичeскиx пaртитур. Подле этoм eму чужд музыкaльный «цирк», эксцeнтрикa, нaрoчитoсть. Oн извлeкaeт с кoмпoзитoрскoгo текста ровно в таком случае, что там написано, многократно открывая свежие звучания то-то и оно за счет внимания к тексту, а без- благодаря агрессивному «авторству». Одним короче (говоря), приглашение Сладковского на постановку в «Геликон», вдобавок именно «Травиаты», — стопроцентное поступление в «десятку». Два тонких, только при этом весьма смелых художника — Димунчик Бертман и Александр Сладковский — в эка органичном симбиозе (не припомню такого очевидного слияния творческих концепций режиссера и дирижера) создали зрительский и слушательский лицедейство, способный вызвать эмоциональную реакцию хотя (бы) у самого сдержанного человека. И опять-таки в этом им очень помогли художники Танюта Тулубьева и Игорь Нежный, сотворившие держи сцене настоящий Париж XIX века. Неважный (=маловажный) парадный, не туристический, а маловразумительный, опасный, в котором стареющие мосье ищут любовных утех у доступных девиц, а клошары прячутся ото дождя и устраиваются на собственноличный убогий ночлег.

Решение дирижера и режиссера в то же самое время. Ant. просто и парадоксально. Они взяли и поставили а именно оперу, по всем законам жанра. Далеко не мюзикл, не драму, невыгодный перформанс, не театрализованный психиатрический диагноз, а во оперу — и все тут. Ладно, конечно, это такая пастиччо, которую правильно назвать drama per musica — на этом месте много действия по-настоящему драматичного, тут. Ant. там характеры, которые раскрываются безлюдный (=малолюдный) сразу, здесь есть расшифровки мотиваций и до сих пор то, что должно -побывать) именно в театре, а не в концертном исполнении партитуры. И повально же музыка здесь главная. И пара они — и дирижер, и режиссер — занимаются аккурат музыкой, раскрывая детали и нюансы поведения героев, исходя с звучания и развития тем, лейтмотивов, интонаций и безупречно вокальных приемов.

Весь постановка идет на завышенной энергетике и умноженной в разы эмоциональности. Только и можно провести специальный музыковедческий обзор того, что делает, управляя оркестром, знаток Сладковский, — поговорить о динамике, темпах, интонации, о томик, как дирижер «вытаскивает» подголоски разных инструментов, обнаруживая в тексте Верди интереснейшие музыкальные перипетии, не слышные, если сей текст трактуется как аккомпанемент. В прочтении Сладковского оркестровая паволока в этой опере уж в точности не сводима к аккомпанементу. Только главное — это результат: прослезиться и жалеть хочется с первой ноты. Да, и Бертман здесь не отсиделся в стороне: до этого (времени звучит вступление, на авансцене расположилась клошарка с непомерный собакой. Живой. Грустной. Которая снова и так адекватно реагировала нате движение музыки, что расплывчато припомнились слова Станиславского об опасности сделать (вывод животных на сцену — переиграют великих артистов!

Хотя собачку увели, а открывшийся занавес обнажил дом Виолетты Валери — не обалденный особняк, а задрипанная квартира, в которой мало-: неграмотный декольтированные дамы, а полуобнаженные девицы развлекают гостей, опасливо напоминающих клиентов мопассановского борделя. Туся в этом спектакле не дамочка полусвета, а парижская проститутка, которая для социальной лестнице стоит как только ступенькой выше показанных в предыдущей сцене нищих. Сие решение шокирует лишь раньше всего. Юлия Щербакова в роли Виолетты до (того необычна и неожиданна, что ее своеобразие — крупной, грубоватой простушки, контрастирующая с вокалом, сильным, ярким, страстным, чисто если бы она пела Катерину Измайлову, практически вполне оправданной. На контрасте с ней в другом составе смотрится Люся Семизорова: хрупкая, обладающая бесспорным драматическим дарованием и чистым, подобно ((тому) как) ручей, голосом.

Интересно, в чем дело? мопассановские образы совершенно мало-: неграмотный сопровождаются ожидаемой визуализацией в духе импрессионистов. Однако наоборот: пафосная картинность, патетические жесты, колоритность красок — тоже из живописи, только совершенно иной. Здесь ходу читается стилистика французских классицистов — с Давида до Энгра. И изо этого парадокса — не знаю, нарочитого либо — либо случайного — формируется какая-ведь волнующая интрига и объем.

Альфа (Шота Чибиров) — антигерой в этом спектакле. Истина, местами партия оказывалась для того тенора слишком напряженной, какими судьбами отрицательно сказывалось на чистоте интонации. Навряд ли другой оперный парис может конкурировать с Альфредом по части уровню ничтожности и низости. И часом в финале он радостно заваливается к умирающей Виолетте с бутылкой шампанского и букетом цветов, в таком случае его реально хочется вышибить душу. А настоящей парой Виолетте, достойной ее мечты о прекрасном и чистом, практически старший Жермон (Михаил Никаноров), аристократический, страстный, любящий — пусть невыгодный ее, а своих детей, же столь же искренний и прямодушный, сколь женщина, которую спирт приносит в жертву своей семье. И Никаноров, и Чибиров поют живо в стилистике опер Пуччини, а малограмотный Верди. Такой тон задает Сладковский. И в этом повышенном градусе лакомиться своя магия.

Откровенность — вона, пожалуй, главное слово сего спектакля, в равной степени относящееся и к музыкальному и к сценическому решению. Костей не соберешь деталей, нюансов, мотивировок, (абсолютная которых заложено в тексте, музыкальном и литературном. Середи них ранее не замеченные, пропущенные иль перевранные. Иногда — привнесенные, да очень убедительно. Как, пример, прямое указание на так, что Жорж Жермон был от случая к случаю-то клиентом Виолетты.

Живинка, патетика, оперные страсти — и достоверное событие, мотивированность, искренность… как такое может вязаться? Возможно, именно в этом парадоксе — молоко успеха новой «Травиаты».

Заблокирована возможность оставлять комментарии